Суицидолог Дмитрий Сенников — о том, есть ли сезонность у детских суицидов и почему нельзя обесценивать чувства ребенка

Сегодняшний гость “Настаўніцкай газеты” — человек, который знает, как войти во тьму и зажечь в ней огонек надежды. Человек, который счастлив, когда его подопечные — а он их называет “птенцы” — его забывают. Человек, который уверен: безвыходных ситуаций не бывает. Знакомьтесь — Дмитрий Сенников, суицидолог, педагог­-психолог отдела психологической помощи в кризисных ситуациях Республиканского центра психологической помощи Института психологии БГПУ.

Почему у ребенка возникают страшные мысли о самоубийстве? Каковы причины этой трагедии и что делать нам, обществу, чтобы проблема детского суицида если не исчезла, то хотя бы перестала быть настолько острой? Наш разговор — на непростую тему профилактики детских самоубийств.

Оказать поддержку

— Дмитрий, какая сейчас обстановка с уровнем суицидов (парасуицидов) в системе образования по сравнению с предыдущими годами? Наблюдается ли сезонность, всплески суицидальной активности детей и молодежи?

— Статистические данные тревожные. В 2024 году был подписан сов­местный приказ министра образования Андрея Иванца и министра здравоохранения Александра Ходжаева о создании межведомственной комиссии по расследованию и анализу причин совершения суицидов и парасуицидов несовершеннолетними в Республике Беларусь. Я с первого дня вхожу в состав этой группы. Наша задача — не только провести анализ причин самоубийства, но и оказать кризисную интервенцию. Мы выезжаем на места трагедий, и моя непосредственная задача как суицидолога — оказание кризисной поддержки детям (одноклассникам погибшего ребенка), учителям и желательно еще и родителям. Мы приезжаем на место ЧП на второй, максимум на третий день, и часто там присутствуют родители одноклассников, поэтому мне удается поработать и с ними. Если же мне не представляется возможности сразу встретиться с родителями, то я стараюсь спустя некоторое время приехать на родительское собрание в учреждение образования, где произошла трагедия, чтобы поговорить с ними. Это очень важно.

Что касается сезонности этого явления, то наши российские коллеги, проводившие исследования в школах, определили, что риск суицида у детей возрастает в трех месяцах в году: в сентябре, мае и декабре.

Как вы понимаете, это начало и конец учебного года, а также конец календарного года. На это стоит дополнительно обращать внимание всем педагогическим работникам и родителям. Зная эту информацию, мы cпособны предвидеть, что может случиться, скорректировать свою работу и предотвратить непоправимое.

Жить дальше

— Если произошла трагедия и ребенок погиб, каким образом проводить работу над ошибками в учебных коллективах? Как после трагического инцидента разговаривать с его одноклассниками и друзьями, а также их родителями, когда уже прошло некоторое время, состоялись похороны? Как жить дальше?

— В вашем вопросе есть ответ — жить дальше. Однозначно и бесповоротно. Чтобы не действовать поверхностно, а действительно помогать пострадавшим справиться с переживаниями, с гореванием, в 2024 году по распоряжению Министерства образования Республики Беларусь за счет средств республиканского бюджета были организованы обучающие курсы кризисных психологов Беларуси. Через это обучение прошло большое количество специалистов. И сейчас именно подготовленные нами кризисные психологи выезжают на место совершения самоубийства, а я и представители Республиканского центра психологической помощи Института психологии БГПУ делаем это реже. Основная задача сотрудников центра — сопровождать (координировать) психологов и оказывать им супервизионную поддержку. Плюс мы проводим консультации для всех участников образовательного процесса — детей, учителей, родителей — обсуждаем, как совладать с тяжелой ситуацией.

Призываю школьных психологов не бояться обращаться к нам за помощью. Когда я встречаюсь с педагогическими коллективами, всегда говорю: звонок в Республиканский центр психологической помощи будет рассматриваться не как ваша некомпетентность, а, наоборот, как ваша заинтересованность, вовлеченность.

На мой взгляд, это один из столпов профилактической деятельности. Человек не может знать все, в том числе и школьный психолог, так как это спе­циалист широкого профиля. Я узкий специалист, непосредственно специализируюсь только на суицидологии. Безусловно, школьный психолог может не знать специфики работы с гореванием — неизбежным процессом после трагедии. Помощь нужна и детям, и взрослым со всей их житейской психологией.

Кстати, о житейской психологии. При встрече с педагогическими коллективами и родительскими сообществами я не пытаюсь переубедить всех — это бесполезно. Ставлю перед собой задачу, которая на 100% никогда не будет выполнена, но я хочу, чтобы после встречи у нас было общее понимание происходящего, основанное только на науке, а не на догадках, убеждениях, страхах, переживаниях и всем остальном, что разнится с научным подходом. Этапы горевания, эмоционального отклика на трагедию у каждого свои, и они могут проявляться в свой временной промежуток. Наша задача — минимизировать последствия трагедии. Через супервизию, консультации, индивидуальные встречи мы выясняем, что необходимо сделать, исходя из контекста, который нам известен со слов психолога, педагога, родителя, что нужно сделать для того контингента, который нуждается в дополнительной помощи. Таким образом, разработан весь спектр поддержки, и он работает. Здорово, если коллеги на местах нас выслушали, применили знания, поняли, что что-то не сработало, и перезвонили в РЦПП. В таком случае работа на месте будет еще эффективнее.

— Перезванивают?

— Конечно! И самое главное, что звонят дети. Я даю заинтересованным людям свой номер телефона. Особенно тем, кому, как я вижу после работы с детским коллективом, нужна дополнительная индивидуальная консультация здесь и сейчас.

— Как вы это вычисляете?

— Визуально, по конкретным маркерам. Например, когда вижу, что у ребенка наблюдается замирание или повышенная двигательная активность, тремор, пигментация. У юношей обращаю внимание на кадык и процесс сглатывания слюны. Есть у меня и другие методики, с помощью которых определяю степень эмоцио­нальной нестабильности ребенка. Исходя из этого, после группового занятия поддержки прошу определенных ребят остаться для разговора со мной. Таким детям я обязательно даю свой номер телефона, и они мне пере­званивают через некоторое время. При необходимости я связываюсь с родителями этих детей. Бывали случаи, когда мамы и папы узнавали о трагедии и не пускали своего ребенка в школу в этот день. Я настоятельно прошу руководство школы пере­звонить таким родителям, пригласить их с ребенком в школу в этот же день, пока я там нахожусь. Если на просьбы администрации родители реагируют неадекватно, я сам беру трубку и настаиваю на том, чтобы они встретились со мной. За всю жизнь только однажды родители мне ответили отказом, а так приходили все, получали мой номер телефона и иногда перезванивали мне. Мы начинали работать онлайн, если детям нужна была дополнительная поддержка.

Заметить невидимое

— Как вы считаете как суицидолог, каждый ли суицид можно предотвратить? Бывают ли попытки, которые никак не возможно вычислить и предупредить?

— Да, это называется “истинный суицид”. Его практически невозможно заметить, потому что в таких случаях нет коммуникативных маркеров, указывающих на то, что что-то не так. Зачастую все списывается на подростковый возраст, гормональные изменения и т.д. Безусловно, все перечисленное имеет место, но дополнительно к общему состоянию ребенка его словно придавливает стена. К сожалению, даже специалисты могут просмотреть это состояние, потому что они не сканеры, которые заточены на отслеживание маркеров и немедленное спасание. Хотя я настаи­ваю на том, что в данном контексте лучше перестраховаться. Заметили что-то необычное, что вас насторожило, — перенаправьте ребенка к узкому специалисту. Он либо исключит самое плохое, либо подтвердит опасения — в таком случае суицидолог или психиатр ребенку окажет квалифицированную помощь и поддержку. В моей практике были такие случаи (в учреждениях высшего образования Минска), когда я настаивал на привлечении медиков, которые ставили высокий суицидальный риск и сразу госпитализировали учащегося. Дети живы! Это самое главное.

Когда меня спрашивают, как мои “птенцы”, я отвечаю: “У меня все живы”. Самое большое счастье, когда обо мне забывают. Недавно я увидел свою подопечную в одном из медицинских центров — и она прошла мимо. Классно же! Полтора года минуло с нашей последней встречи. Она была в платье с коротким рукавом — руки без шрамов, я же сразу профессиональным глазом все оцениваю. Я не подошел с вопросом: “Ну как?” Зачем человеку напоминать об этом. Обо мне забыли — отлично! Кто-то напишет, поздравит с праздником. Нет — и слава богу! Потому что, возможно, на том этапе их жизни я для них был не только приятным общением.

— И все же, можно ли предотвратить любой суицид?

— Я сторонник теории суицидов американского клинического психолога, суицидолога и танатолога Эдвина Шнейдмана, согласно которой предотвратить можно любой суицид. Но… Мы не можем гарантировать, что трагедия не произойдет, но мы можем дать возможность прожить ребенку, подростку еще какое-то время. Наша задача как специалистов — за это время быть максимально полезными в том, чтобы показать ему другие выходы из ситуации, которая кажется ему неразрешимой. Как будет дальше, мы не знаем, но нам нужно сделать все, чтобы не дать человеку покончить с собой здесь и сейчас, предоставить некую отсрочку, если так вообще можно выразиться. Мы обязаны сделать все, чтобы у человека упали шоры с глаз и ему стали видны другие выходы из кризисной ситуации. На днях мне написала мой “птенец” (так Дмитрий называет своих клиентов. — Прим. автора.), что у нее закончилась госпитализация в РНПЦ психического здоровья — и она жива. Спрашивала, когда мы с ней встретимся. Вот это прекрасно.

Спуститься с горы

— В учреждениях образования проходит много мероприятий по профилактике суицидов. На что вы советуете обратить внимание школьным психологам? Как за отчетными мероприятиями не упустить главное — внимание к проблемам ребенка?

— Чтобы все мероприятия, которые проходят в учреждениях образования в рамках профилактики суицидального поведения несовершеннолетних, были эффективными, их нужно готовить с душой и целенаправленно, а не для галочки. И делать это должен специалист, а не человек, которому просто поручили данную работу. Для этого дополнительно необходимо психологически просвещать педагогов и школьных психологов. Потому что многие из них не знают, как говорить на тему суицидов с детьми, боятся это делать, тем более не подготовлены педагоги-предметники.

Хочу привести пример. Проведение профилактического мероприятия поручили какому-то педагогу. И вот он приходит к детям, когда у него есть свободное время. Представьте: школьники после 5—6 уроков, да еще, может, после физкультуры, а к ним приходит взрослый человек и начинает вещать с горы: “Я взрослый, я все знаю, все слушаем меня внимательно и не перебиваем. Выкиньте дурь из головы, жизнь прекрасна, посмотрите, как светит солнышко, вы здоровы, руки-ноги на месте. И вам еще поступать! Не расстраивайте родителей, уважайте учителей. Всем все ясно? Можно разойтись по домам”. Понимаете, о чем я?

Закономерный вопрос: что с этим делать? Необходимо просвещение. Да, мы можем начать вещать с горы, ведь мы взрослые люди, у которых есть и житейский, и профессиональный опыт. Да, достучаться до всех невозможно. Но чтобы охватить максимальное количество травмированных детей, которые по субъективным или объективным причинам не идут к школьному психологу, мы обязаны, образно говоря, спуститься в яму. Не все дети нуждаются в психологической помощи и поддержке. Но там, в яме, есть те, кто нуждается в этом. И наша задача — правдиво назвать ту боль, которую испытывают эти дети. В любом детском коллективе есть такие ребята — это отечественная статистика.

Масштабное исследование белорусских подростков в секторе суицидального поведения в 2019 году показало, что у каждого четвертого в возрасте от 14 до 19 лет имеются суицидальные мысли, а у каждого пятого из этих детей с суицидальными мыслями была суицидальная попытка, и не одна. И мы обязаны назвать эту боль!

Если мы хотим, чтобы профилактические мероприятия были эффективными, мы должны собрать всех детей в охапку и понести их туда, на гору, с которой мы начали вещать. Не подталкивать, не тащить их за собой, а именно понести. Что это значит? Не заниматься нравоучением, а спокойно, мягко, корректно, от сердца и честно говорить, что этот подъем на гору (выбор в пользу жизни) даст им больше свободы, более широкий кругозор, лучшее психологическое самочувствие и избавит от ощущения подавленности, безысходности и безнадежности.

Это трудно, но это наша задача как взрослых людей — минимизировать частоту суицидального поведения подростков в той среде, в которой мы живем. Также, если хотим, чтобы профилактические мероприятия были эффективными, мы должны показать детям, что выход есть даже из самой, казалось бы, безнадежной ситуации. Называя болевые точки (конкретные проблемы), мы даем ребенку понять, что эта тема не является запретной или позорной, что есть выход из любой ситуации. Даже если он в это не верит. Мы должны говорить правду как она есть.

Кстати, в одной из школ мне сказали: “Дмитрий, у нас даже слово “смерть” нельзя произносить. Суицид? Да вы что!” На это я спросил с иронией: “Наши дети гуглят, что такое “экзистенциальный кризис подросткового возраста и влияние гормонального сбоя на эмоциональную нестабильность текущего момента” или же ищут в интернете конкретные вещи и называют суицид суицидом?” Поэтому мы и должны просвещать взрослых, чтобы они не боялись называть вещи своими именами.

— Частый вопрос, который вам задают: а не спровоцирует ли взрослый ребенка, говоря с ним о суициде?

— Наука говорит о том, что нет, не спровоцирует. Исследования показали, что ни у подростков, ни у взрослых после беседы на данную тему не фиксировались суицидальные попытки. По­этому говорить о проблеме суицида необходимо.

Отправить к специалисту

— Нынешняя молодежь привыкла проговаривать свои психологические проблемы, эмоции и переживания. Взрослое окружение воспитано по-другому: “терпи”, “молчи”, “мужчины не плачут”. Происходит своеобразный конфликт поколений, когда дети готовы обсуждать проблему, а родители — нет.

— Это эпизодически проявляется в личных беседах. Приведу конкретный пример. На одном из расширенных родительских собраний ко мне подошел отец учащейся одной из столичных школ (абсолютно простой мужик) и сказал:

— Вось у мяне дачка — дурная. Яна ж не сама парэзалася, а руку дала, а ёй парэзалі. Гэта ж падлеткі. І што рабіць?

— А кем вы работаете? — спрашиваю я мужчину.

— Цяпер не працую, але я вадзіцель маршруткі, — отвечает он.

— Ой, что там за сложности: сел да поехал, людей полный салон набил, деньги заработал и вперед — чем быстрее, тем лучше, — говорю ему о его работе я.

— Да ты што! Не так усё! — разволновался папа.

— Вот точно так же могут быть неверными ваши взгляды и мысли по отношению к вашей дочери. Вы расцениваете поведение своего ребенка исходя из своего житейского опыта, убеждений, что все это ерунда. Но она живет этим по-настоящему. И чтобы изменилось хотя бы что-то, вам нужно спуститься на уровень эмоцио­нального переживания вашей дочери. И тогда может измениться ее доверие к вам, — ответил я.

Уважаемые взрослые! Только, пожалуйста, не задавайте своему ребенку вопрос “Что с тобой не так?”. Потому что ввиду подросткового возраста, несформированности прифронтальной коры головного мозга подросток не способен дифференцировать свое состояние и вербализировать это. Он не может понять, что с ним не так, не может назвать конкретные причины своего состояния. Родители — первая база помощи ребенку, уже потом идут учителя и психологи. И сразу хочу отметить, что не все плохое происходит из-за семьи и не во всем виновата школа. Родители, учителя, не ваша задача лечить или профилактировать. Ваша задача — почувствовать, что что-то не так, и перенаправить ребенка к специалисту.

Я на каждой встрече говорю людям, что дам им два шага, которые спасут жизнь в прямом смысле этого слова. Первый шаг — не обесценивать, второй — перенаправить к специалисту.

У меня есть пять таких примеров из высших учебных заведений Минска, когда были спасены жизни.

Откликнуться на боль

— Что делать взрослому, если он случайно узнает из школьного детского чата, что чужой ребенок, например, одноклассник его сына или дочери, хочет совершить самоубийство? Телефона родителей нет, классный руководитель поздно вечером не отвечает на звонок. Есть ли правильный алгоритм действий в такой ситуации?

— Это пример из жизни, и тогда все закончилось хорошо. Ребенок увидел, что взрослый человек откликнулся на его боль и пришел на помощь. Если ребенок написал о своих намерениях в школьный чат — это и есть коммуникативный индикатор, когда суицидент говорит о том, что ему нужна помощь и поддержка.

Суицидент не хочет умереть — он хочет прекратить невыносимую психологическую боль. Такой коммуникативный акт взрослыми, даже специалистами, иногда воспринимается как способ привлечения внимания, шантаж, манипуляция, а это все то, что ведет к обесцениванию.

В описанном случае взрослый отреа­гировал правильно. Слова ребенка не были оставлены без внимания. Я же рекомендую в подобной ситуации моментально искать законных представителей, причем желательно уточнить, что они собираются делать с этой информацией. Если родители не обращают внимания на слова своего ребенка, подключаем администрацию школы и звоним в 103. Медики сами свяжутся с органами правопорядка. Можно обратиться в службу 112 — там точно разберутся, что делать. Если это импульсивный выпендреж, то ребенок просто получит на орехи. А если все по-настоящему, вы поможете сохранить человеческую жизнь.

Нельзя игнорировать слова ребенка, даже если это демонстрация. Его поведение всегда вторично, и его нынешнему состоянию что-то предшествовало. Если он хочет привлечь к себе внимание, то надо выяснить почему. Перенаправьте ребенка к специалисту, он разберется. В тех пяти случаях, о которых я упоминал, когда были спасены жизни студентов, была вовлеченность кураторов тех учреждений высшего образования, где я ранее выступал.

Источник: https://nastgaz.by